Выставка иконописца Максима Шешукова на Валааме

Перед открытием выставки в Доме паломника "Валаам" состоялся вечер памяти. Небольшой актовый зал на 100 мест не смог вместить всех желающих. Мы публикуем рассказы Татьяны Шешуковой и отца Антипы, близкого друга их семьи, с сокращениями.

Иеромонах Антипа:

— Дорогие братья и сёстры!

Сегодня мы собрались на вечер памяти иконописца Максима Шешукова. Приехала Татьяна, супруга Максима, — и мы сегодня вместе будем проводить этот вечер.

Почему именно я? Мы с Максимом и Татьяной очень давно знакомы и дружим ещё с 80-х годов. Придётся рассказывать какие-то очень личные вещи, переживания, мысли... Обычно такие истории рассказываются только самым близким людям в личных беседах. Конечно, немного страшно об этом думать, но как есть...

Я познакомился с Максимом в Москве в конце 80-х. Мне было лет 16-17. Устроился работать в одну организацию по озеленению. Пришёл туда не зная, что там будет, кого я там встречу. Прихожу и вижу людей, — а один сидит на полу, вид такой хипповый, с сумкой, курил прямо в помещении. Поразила его внешность — какой-то необычный человек. Стал за ним наблюдать. Он был немногословен, говорил отдельными фразами. Но, когда говорил, было интересно. Его слова были необычными.

Потом мы подружились. Максим как-то притянул меня к себе. Он был постарше лет на пять. Я бывал у него дома, познакомился с Татьяной. У них тогда только родилась дочка Марина, совсем маленькая ещё.

Что в нём было удивительным? Иногда его простые слова звучали как духовное наставление.

Например, он мне говорил: «Не надо в жизни ничему удивляться». Мы ведь сталкиваемся с разными людьми и обстоятельствами, — а Максим всё случающееся воспринимал естественно, любую встречу считал нормальной, какими бы люди ни были. Этот совет Максима много раз помогал мне справляться со сложными ситуациями, особенно когда приходилось сталкиваться с тяжёлыми характерами, неудобными, неприятными людьми.

Мы с ним ездили автостопом в Казань. В первый раз я отважился на такое путешествие, — но рядом с Максимом вообще не страшно. Я уже готов был встретить любую ситуацию.

Было интересно, но обо всём рассказывать не буду. Стояла зима, лютый мороз. Познакомились в Казани с друзьями Максима, тоже очень интересными людьми. Ездили с ними в Марийскую республику, сначала на электричке, потом километров двадцать пять на лыжах до пасеки в лесу. Этот поход тоже на меня повлиял, учился потом в пчеловодном училище.

В Казани нас побили хулиганы. Потом, когда мы возвращались поездом в Москву, оказались в одном вагоне с теми же хулиганами. Они говорят: «Простите, вы нормальные ребята, просто дали вам по морде на всякий случай». Я, в общем-то, когда в школе учился, мог за себя постоять, лез в драки, за кого-то заступался вечно. И, если бы не Максим с его пацифистскими взглядами, может быть, подрался бы. Но общение с Максимом меня переделало — я стал каким-то миролюбивым что ли, незлобивым.

Недавно прочитал поучение Антония Великого о том, что если человек не творит благодеяния своим врагам, то Бог не будет ему другом. Когда человек незлобивый и прощает обиды, такому человеку открывается Бог. Незлобие — путь к познанию Бога. Максим был таким человеком, я никогда не видел его гневающимся или ругающимся.

Ещё Максим был художником, писал картины добрые, хорошие, с христианским смыслом. Помню одну такую картину: мальчик держит белую курочку, прижимает к себе, испуганные глаза. Мальчик стоит на островке, вокруг вода и акулы. Картина выполнена в готическом стиле, в окне Божья Матерь. Для меня этот мальчик с курицей стал символом чистоты — и агрессивного жестокого мира вокруг. Этот мальчик боится потерять чистоту.

После пчеловодного училища я три зимы работал кочегаром на приходе. Настоятель храма отец Василий предложил мне сделать икону в той технике, которой я владел. Тогда не было воскресных школ, молодёжь воспитывали через художественную самодеятельность. Кто чем мог, тем и занимался: кто-то иконописью, кто-то церковным пением, кто-то вышивал иконы. Я сделал гобелен, соткал икону Дмитрия Донского, потом занялся лоскутным шитьём, придумывал свои техники. Это стало моим келейным рукоделием.

Однажды сделал икону Николая Чудотворца и подарил Максиму с Татьяной. Через некоторое время Максим решил тоже попробовать писать иконы. У нас с ним была взаимная поддержка: иногда он помогал мне разобраться в каких-то вопросах, иногда я наводил его на какие-то мысли. Наша дружба строилась не на том, что один умнее другого.

Передаю слово Татьяне, она лучше знает, как развивался Максим.

Татьяна Шешукова:

— Максим родился в семье, где у всех было высшее техническое образование, где даже близко никто не умел рисовать. И тут у них появляется мальчик, который любит рисовать всегда и везде, в любое свободное время.

Дедушка был профессором математики в Казанском университете, доцентом, большим учёным. Он постарался устроить Максима в университет, тот учился неплохо в школе, так что приняли без проблем. Но математика оказалась не его, и он быстро оттуда выпал.

Пошёл по хипповой дорожке, познакомился с хиппи. Вот что он сам рассказывал в интервью Марине Разбежкиной:

«Ещё в школьном возрасте, классе в седьмом-восьмом, шёл на занятия, повернул за угол и вдруг увидел двух классических первоклассных хиппарей в полной мощности раскраса. Это был в будущем мой лучший друг и его девушка, — волосы до пояса, настоящие хиппи. Для меня это был переворот сознания: Казань, 79-й год, где-то серое, гопническое, очень советское, очень однообразное, примитивное место, — и вдруг такое непонятное явление, совершенно иномирные люди. Для меня это было в полном смысле культурным шоком.

Мы разошлись, я повернул за угол, пошёл в школу, но стало ясно, что моя жизнь изменилась абсолютно. Старая жизнь закончилась, началась новая. Я был мал и не дерзал, не предполагал, что можно с ними налаживать контакты. Но одно за другим, — и примерно через год я уже был в центре этой компании — и ещё через считанный период оказался в стихии: основных направлениях, волнах, течениях всего этого».

Потом Максим учился в разных учебных заведениях, но ни одно не заканчивал — фактически зимовал, как это было в их среде принято. Дипломы и карьера его не интересовали.

«С ранней весны до глубокой осени где-то болтаешься, а потом поступаешь учиться в какое-нибудь ПТУ. Там нет речи о престиже или интересе: какая-то лепка архитектурных деталей... Утром приходишь, сидишь, тебя кормят комплексным обедом, раз в месяц выдают стипендию чуть ли не семьдесят рублей, учишься даже с удовольствием. А как только весна — говоришь всем «до свидания».

Мы по весне уехали из этих лепщиков куда-то в Азию. И там, это в порядке вещей, попадаешь во всякие милиции, дорожные перипетии, и честно говоришь: «Я учусь там-то», — и все эти бумажки идут в училище в аномальном количестве, начиная с Ташкента и Коканда. И, когда я по осени пришёл забирать документы, мне говорят: «Это вообще что такое?!»

Со всей страны приходили бумаги от милиции. На восток он далеко не забирался, а вся западная часть была изъезжена автостопом вдоль и поперёк. Максим везде рисовал картинки, для себя, они никуда не шли, не продавались, просто дарил друзьям, висели и валялись дома повсюду.

Подрабатывал на шабашках. Девяностые годы, беспросветный кошмар, денег совершенно не было. Кто-то кинул клич, что можно поехать собирать облепиху на Алтай на два месяца — рубль за килограмм, сколько наберёшь, столько и заработаешь. У Макса уже была семья и двое детей и он поехал. Купили экипировку: резиновые плащи, высокие сапоги, телогрейки, перчатки.

Климат суровый, начались дожди, жуткая влажность. Облепиха кислая и шипастая, руки постоянно царапаются и долго не заживают. Они приехали чуть позже остальных, места для жилья заняты, сняли баню у бабушки, спали на земляном полу. Лежишь в спальнике, а по тебе бегают крысы. На облепихе Максим ставил трудовые рекорды, привёз три тысячи советских рублей — жили целый год.

Остальное время рисовал картинки и продавал их на Арбате:

«Быстро понял, что самый простой способ зарабатывать деньги — что-то рисовать и продавать любыми способами, имея наглость, амбиции и юношеский максимализм. 86-87-й год — расцвет Арбата. Несколько лет подряд протолкался там: ночью рисуешь, утром выставляешься, сидишь с друзьями, выпиваешь, общаешься, иностранцы покупают, — полные карманы денег. Абсолютно беспроблемно. Эта система превратилась в жизненную, многие художники того времени стали успешными».

Где-то году в 93-м решили пожить в монастыре. Маринке оставался год до школы, мы были свободны. Макс сказал: «Сейчас такое время, я больше не могу выгребать финансовую систему, которая нас подавляет. Просто поселимся при монастыре, будем им рисовать, а они будут нас кормить. Пересидим тихонько годок, квартиру сдадим, вернёмся с кучей денег».

Деньги получили сразу, раздали взаймы родственникам. Год прожили в Раифе. Там он начал рисовать иконы. Нашёл книжку матушки Иулиании (Соколовой) «Труд иконописца», где очень много ценной информации по технологии написания икон и материалам, начиная с подбора доски и левкашенья. Левкасил доски сам, готовил с нуля, постигал эту школу. Красок-пигментов не было, использовались масляные краски. Первые иконы и портреты оптинских старцев отдавали монастырю.

Поняли, что нужно найти иконописную школу, чтобы научили технологии. Выяснилось, что при Сретенском монастыре открылась школа, куда берут всех желающих. Настоятель отец Тихон (Шевкунов) уговорил своего друга Владимира Ивановича Щербинина открыть эту школу: дело востребованное, — храмы отдают, а икон нет. Сначала народу было ужасно много, потом отсеивали тех, кто не способен. Осталось человек двенадцать, которые создали мастерскую, брали заказы на храмы и частным людям. Ставили иконы в лавку Сретенского монастыря на реализацию.

Купили избушку в Свияжске. Остров был заброшен, в Успенском монастыре до последнего дня существовал сумасшедший дом (раньше тюрьма), затем монастырь открыли в полуразрушенном состоянии. Единственный храм в хорошем состоянии — Успенский, фрески XVI века сохранились хорошо, потому что помещение не использовалось как склад.

Стали жить там, бытовые условия суровые, но всё было здорово. Художники полюбили этот остров, купили там дачи, появились друзья. Мастерская обосновалась в квартире настоятеля отца Силуана. Макс попросил перезимовать там, потому что в квартирах не хватало места для работы: доски занимали весь пол, детям говорили ходить между ними аккуратно. Дети шутили: «У нас в холодильнике из еды только левкас». Всё внимание было направлено на работу.

Отец Силуан приводил гостей посмотреть нашу мастерскую, всем нравилось. Делали классические заказы, много декора, золота. Отцу Антипе делали иконы и крест.

Иеромонах Антипа:

— Можно прерву и расскажу историю. Я ездил в Свияжск несколько раз, заказывал иконостас, привозил доски, крест. Однажды приезжаю, Максим говорит, что должны приехать родственники — тётя и двоюродная сестра по отцовской линии. Родители Максима были в разводе, связи с родственниками по отцу не поддерживали.

Сестра жила в Голландии, работала в детском садике. Говорила, что голландцы хорошие, трудолюбивые. Рассказывала, что в Голландии принято закаливание: утром и вечером холодной тряпочкой протирают ножки и ручки маленьким детям. Она протирала и всем говорила: «Дружи с русскими!» Очень добрая женщина.

Они погостили, потом поехали с нами в Казань посмотреть храм, полный икон, написанных Максимом и его мастерской. Тётя и сестра ходили, смотрели, у сестры текли слёзы. Сердце смягчилось, увидев эти иконы. Они ведь раньше считали Максима каким-то чудаком, бедой семьи, неспособным ничего хорошего сделать. Теперь видит иконы и говорит, что приведёт сюда его отца и проведёт по храму, но не скажет, что эти иконы написал его сын. Показать, что сын талантливый и есть чем гордиться.

Прошу прощения, что перебил.

Татьяна Шешукова:

— После заказов и традиционных икон Максиму стало скучно заниматься только копированием. Ему хотелось как творческому человеку искать новые формы выражения, новое слово. Было много разговоров о современных иконах. Многие могли воспроизводить старинные иконы XIV–XVI веков, но именно по-новому писали единицы.

Макс боялся, что, если сделает что-то слишком новое, люди не поймут, и он не сможет продать, мы попадём в финансовую яму. Тем не менее, наступил момент, когда он просто устал, потерял смысл бесконечного копирования. Зная большинство лучших иконописцев лично или через соцсети, понимал закономерность: люди, которые хотят заниматься творчеством, должны быть абсолютно свободными, никак не связанными с заказчиками и обязаловкой.

Нужно быть смелым и свободным, чтобы сказать: «Буду делать то, что хочу, хоть сдохну с голоду». Понимал, что шансов выжить мало, а иконопись требует минимум пятнадцати лет обучения. Мало закончить курсы, нужно годами вживаться в канон.

«Был такой период, когда я понял, что не могу больше рисовать в пятисоттысячный раз Казанскую, которую надо всем, заниматься тиражированием одного и того же. При этом ты понимаешь, что не можешь соответствовать фантазии заказчика, у которого в голове серьёзный бред. У них своё представление о каноне, совершенно ясен диссонанс его фантазий и моих представлений. Приходится либо специально рисовать заведомо хуже, чтобы ему понравиться, либо лучше — и нарваться на конфликт. Это повседневная особенность профессии иконописца. Я понял, что хочу в такой мир, где нет никаких привязок с людьми, где никто никому не должен».

Про иллюстрации-картинки к Евангелию. Отец Силуан однажды привёл гостя — отца Александра Шаргунова, преподавателя Нового Завета Московской духовной семинарии и академии, настоятеля храма Николы в Пыжах на Ордынке.

Отец Александр давал задание студентам — рисовать сюжеты из Евангелия в иконной технике. Мы с Максимом переглянулись и подумали: какая прекрасная идея! И Макс начал рисовать эти евангельские картинки. Он их так и называл — «картинками», это не молельные иконы